Николай Малишевский: Сколько же было узников и жертв польских концлагерей

93 года назад — 16 июня 1920 года — начался заграничный поход Красной Армии с целью «помочь пролетариату и трудящимся массам Польши освободиться от их помещиков и капиталистов». В результате польско-советской войны в 1919-1920 гг. в польский плен десятки попали более сотни тысяч красноармейцев. Поражение под Варшавой и беспорядочное отступление частей Красной Армии обернулось огромными потерями. Поляки брали в плен тысячами и целыми полками. «NewsBalt» представляет очерк историка Николая Малишевского об узниках и жертвах польских концлагерей.

Советскому партийному руководству, по решению которого от 16 июня 1920 года боевые действия по изгнанию польских и союзных им войск с территории бывших западных областей Российской империи превратились в заграничный поход с целью «помочь пролетариату и трудящимся массам Польши освободиться от их помещиков и капиталистов», было невыгодно называть подлинные цифры понесенных в ходе этой авантюры потерь, в том числе и количество попавших в плен.

Кроме того, «в документах Красной армии достоверные данные о потерях пленными вряд ли могут быть обнаружены, поскольку все военнослужащие, не вернувшиеся из боя и не погребённые собственными похоронными командами, традиционно включались в категорию пропавших без вести (они могли погибнуть, оказаться в плену или дезертировать). К тому же чаще всего в плен попадали при отступлении, особенно поспешном и неорганизованном. И именно в это время командование имело чрезвычайно ограниченные возможности выяснения вопроса о судьбе своих пропавших подчиненных» (1).

Польская сторона после окончания войны «также не была заинтересована в установлении истины… Назовём только одну, лежащую на поверхности… Уже в 1921 году существовала цифра реально возвращённых Варшавой по Рижскому миру военнопленных. По польским данным — 66.762 человека (по советским официальным данным — 75.699 человек). Именно она и была положена в основу подсчёта польской стороной общей численности пленных красноармейцев.

Методика выглядела настолько убедительной, что ею пользуются и сегодня: к 67 тыс. вернувшихся на родину красноармейцев прибавляется около 25 тыс. человек, которые, как пишет 3. Карпус, «едва попав в плен или недолго пробыв в лагере, поддавались агитации и вступали в русские, казачьи и украинские армейские группировки, которые вместе с поляками воевали с Красной армией». К ним приплюсовывают 16-18 тыс. умерших в лагерях от ран, болезней и недоедания. В общей сложности получается около 110 тыс. человек. С одной стороны, эта цифра убедительно свидетельствует о триумфе польского оружия в войне 1919-1920 годов, а с другой — позволяет избежать обвинений в негуманном отношении к пленным» (1, с.120-121).

Кроме того, с польской стороны «сложность проблемы заключается в том, что доступные в настоящее время польские документы не содержат сколько-нибудь систематических сведений о численности попавших в польский плен красноармейцев. В Польше, несмотря на неоднократные приказы и инструкции высших военных инстанций, так и не была налажена система строгого учёта пленных и происходивших в их судьбе изменений, как того требовало международное право» (2).

Несколько примеров.

20 декабря 1919 г. во время совещания в Верховном командовании Войска Польского сотрудник Волынского КЭО (командования этапного округа) майор Янушкевич обратил внимание «…на отсутствие учёта пленных и особенно интернированных, прибывающих со сборных пунктов и просил о повторном издании соответствующих приказов» (3, с. 126).

5 сентября 1920 г. польский Генштаб издал приказ по итогам поверки 2, 3-й и 4-й армий в связи с тем, что: «…несмотря на неоднократные приказы, Верховное командование до сих пор не имеет точных данных о состоянии и численности пленных во 2, 3-й и 4-й армиях. Присылаемые донесения совершенно не содержат точных данных о численности пленных, захваченных отдельными армиями» (2).

Однако и этот приказ не оказал желаемого воздействия. В день подписания прелиминарного мирного договора 12 октября 1920 года Верховное командование Войска Польского отмечало: «Практика показала, что предшествующее ведение учёта вследствие перегруппировок армий, дезорганизации учреждений для пленных во время отступления наших войск и отсутствия понимания у руководящих органов в армиях неумелое и не соответствует истине».

Мало что изменилось в этом вопросе и за полтора месяца до начала обмена пленными в середине марта 1921 года. Как верно подметил Г.Ф.Матвеев, «поневоле возникает мысль не только о состоянии дисциплины среди командного состава польской армии, но и, возможно, об осознанной политике военных в отношении находившихся в их безраздельном ведении "пленных большевиков"». (2).

В результате польские данные, как об общем количестве пленных красноармейцев, так и об умерших в польских концлагерях весьма противоречивы. К сожалению, состояние документальной базы по этому вопросу таково, что точные цифры просто отсутствуют. Однако современные польские исследователи оценивают общее количество пленных красноармейцев в 110 тысяч человек, из которых документально подтверждёнными признают гибель 16-18 тысяч человек.

Оценки польской стороны, в основном, базируются на «методологии» девяностолетней давности и монографии профессора Збигнева Карпуса из Университета Николая Коперника в Торуни «Jency i internowani rosyjscy i ukrainscy w Polsce w latach 1918-1924». Уже в одной из первых появившихся в постсоветской Польше газетных публикаций на тему российских пленных польско-советской войны польский историк М. Тарчиньский поспешил заявить, что вопрос об их численности «окончательно выяснен в исследовании господина Збигнева Карпуса «Русские и украинские пленные и интернированные в Польше в 1918—1924 гг.» опубликованном в 1991 году, согласно которому всего в польский плен попало около 110 тыс. российских солдат, около 67 тыс. передано российской стороне по обмену, около 25 тыс. мобилизовано в антибольшевистские формирования на территории Польши, около 1 тыс. остались в Польше и около 18 тыс. умерли в лагерях».

Однако, по мнению российских историков, подсчёты З.Карпуса «нельзя признать полными и достоверными — в книге говорится лишь о 110 тыс. пленных красноармейцев. С этой численностью вряд ли можно согласиться, тем более что, по признанию автора, самые ранние сведения о попавших в плен датированы в его книге ноябрём 1919 года» (4).

Вторым слабым местом труда З.Карпуса, как считают российские историки, является то, что он «в своих подсчётах опирался на лагерную статистику, которая велась администрацией, отнюдь не заинтересованной в подтверждении творимых злодеяний».

Третий момент связан с тем, что для того «чтобы как-то преуменьшить число умерших в польском плену красноармейцев, автор упомянутой книги выдвинул версию о том, что якобы значительная часть наших военнопленных (около 30 тыс. человек) перешла польско-германскую границу и была интернирована в Восточной Пруссии. Но это явная фальсификация. В Восточную Пруссию, как свидетельствуют имеющиеся архивные документы, 23-26 августа вынуждены были уйти (чтобы избежать польского плена) части 3-го конного корпуса, 4-й и 15-й армий общей численностью около 43 тыс. человек. Там они были интернированы германскими властями. Их учёт и репатриация велись отдельно от советских военнослужащих, находившихся в польском плену (см. РГА. ф. 31674, oп. I. д. 7, лл. 4 — 46)» (5)*.

Российский исследователь М.Хрусталёв, ссылаясь на воспоминания деда Александра Хрусталёва, бывшего во время польско-советской войны командиром конно-пулеметного взвода 242-го Волжского полка Краснознаменной 27-й Омской им. Итальянского пролетариата дивизии, утверждает, что «большая часть заключённых красноармейцев «была обыкновенными крестьянами, в массовом порядке мобилизованными для тыловых работ и обслуживания обозов. Это был один из элементов «гениальной» деятельности товарища Троцкого по военному строительству: в средней стрелковой дивизии было до 40 тысяч т. н. «едоков» и порядка 6000–8000 «штыков». Некоторым оправданием для Льва Давыдовича может служить лишь то обстоятельство, что и у белых, и у тех же поляков количество «едоков» также обычно в несколько раз превышало число «штыков» и «сабель»…

После августовского (1920 года) прорыва на Вепше большая часть именно «штыков» и «сабель» пробились или в Восточную Пруссию, где были интернированы, либо в Белоруссию, к своим войскам… За эти бои по прорыву от варшавского пригорода Яблонной к Бресту он (А. Хрусталёв, дед рассказчика – прим. Н.М.) был награждён своим первым орденом Красного Знамени. В плен же поляки забрали в первую очередь десятки тысяч обозников и тыловиков» (7).

Оценки общего количества пленных красноармейцев, сделанные советскими и российскими источниками разнятся существенней, чем у их польских коллег и оппонентов – 94-206 тысяч военнопленных и 18-89 тысяч погибших из их числа.

Первые советские оценки были сделаны ещё в начале 1920-х, когда концлагеря ещё функционировали. В частности, в ноте наркома иностранных дел РСФСР Г.В. Чичерина от 9 сентября 1921 года речь идёт о 130.000 пленных (и 60.000 погибших в лагерях) красноармейцах. В отчёте российско-украинской делегации (РУД) от 17 мая 1922 года говорится о 120.000 пленных (и 50.000 умерших).

В изданном в 1993 году статистическом труде «Гриф секретности снят: потери СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах», приводятся неполные данные о 94.880 командирах и красноармейцах Западного и Юго-Западного фронтов, пропавших без вести и попавших в плен в 1920 году, которые сведены в книге в одну графу.

По данным российских исследователей Ю.В. Иванова и М.В.Филимошина, в польские концлагеря попало около 130.000 красноармейцев. Авторы произвели «общие подсчёты, основываясь на цифрах 3. Карпуса: военнопленных — около 110 тыс., репатриированных — 65 тыс., перешедших на сторону белых формирований — 25 тыс., оставшихся на жительство в Польше — около 1000, максимальное число умерших в лагерях получается 16-18 тыс. человек. Теперь наши подсчёты: военнопленных — 120-130 тыс., репатриированных — 69 тыс. (согласно отчету РУД в 1923 г.), перешедших на сторону белых формирований — 5000, оставшихся на жительство в Польше — около 1000 (принимаем польскую цифру), умерших в лагерях — 45-55 тыс. человек» (5).

По данным доктора исторических наук, старшего научного сотрудника Всероссийского НИИ документоведения и архивного дела М.И.Мельтюхова, польские войска взяли в плен около 157.000 красноармейцев, «содержание которых в Польше было очень далеко от каких-либо гуманитарных стандартов».

Ряд российских исследователей, например, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории РАН Н.С.Райский (6) и А.Колпаков (8), полагают, что реальную оценку общего количества красноармейцев и командиров, оказавшихся в польских концлагерях в 1919-1922 гг., «опираясь на архивные материалы АВП РФ, РГВА, ЦХИДК и польские архивы» получила доктор исторических наук И.В. Михутина – 165.550 российско-украинских военнопленных (9-11).

Сама она сообщает об этом следующее: «В архивном фонде II отдела (военная разведка и контрразведка) Генерального штаба Польши я обнаружила подборку пресс-коммюнике, составленных на основании телеграмм Верховного командования польской армии (не ясно, полную ли), с данными о пленении красноармейцев за это время на разных участках фронта. В сумме получилось: 60 тыс. — с 17 по 23 августа, 20 750 — с 26 августа по 8 сентября и 36 800 — с 11 сентября по 5 октября, всего 117 550 человек с 17 августа по 5 октября 1920 г… Вместе с 35 тыс., названными премьером Падеревским в сентябре 1919 г., и 13 тыс., попавшими в неволю весной 1920 г., это безо всякой «арифметической ошибки» и составляет 165.550 человек… Я произвела подсчёт по минимуму — 30, 13 и 90 тыс. Однако и здесь результат — в сумме 133 тыс. — превзошёл цифру, приведённую в известной ноте наркома Чичерина, и тем более численность в 110 тыс., на которой настаивают современные польские авторы» (10).

Согласно данным ведущего научного сотрудника Института военной истории Министрества обороны Российской Федерации, кандидата исторических наук Т.М. Симоновой, основанным на документах хранящегося в настоящее время в РГВА фонда II отдела Генерального штаба Войска Польского, в которых имеется полная хронология событий на польско-советском фронте с 1 января по 25 ноября 1920 года в форме почти ежедневных сообщений, адресованных военному атташе Польши в Вене, только по состоянию на осень 1920 года в польском плену насчитывалось 146.813 человек* (3, с. 10) и ещё некоторое количество, записанное как: «много пленных», «значительное число», «два штаба дивизий». В целом, по её оценке, в Польше к моменту окончания польско-советской войны могло бы быть до 180.000 русских и украинцев, «однако не все из них были красноармейцами. В польские лагеря поступали и солдаты Первой мировой войны, возвращавшиеся в Россию из концентрационных лагерей Европы (прежде всего, Германии)» (12).

Доктор исторических наук, профессор МГУ Г.Ф.Матвеев, в статье «Ещё раз о численности красноармейцев в польском плену в 1919–1920 годах» (2) подтверждает вывод, сделанный им в российском предисловии к сборнику документов и материалов «Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.» (3): «Вне всякого сомнения, данные 3. Карпуса занижены, причём весьма существенно. Доступные в настоящий момент достоверные источники позволяют утверждать, что в плен к полякам за время войны попало не менее 157 тыс. красноармейцев». Ссылаясь на сводки III (оперативного) отдела Генерального штаба Войска Польского, учёный полагает, что в польский плен с 13 февраля 1919 г. по 18 октября 1920 года было взято не менее 206.877 военнослужащих Красной армии.

Методика подсчёта, по словам самого Г.Ф.Матвеева, выглядела следующим образом: «При подсчёте общего количества пленных красноармейцев нами был принят следующий порядок. Точные цифровые данные учитывались без какой-либо корректировки. В тех случаях, когда речь идёт о «нескольких», «от 10 до 20», «нескольких десятках» и «нескольких сотнях» военнопленных, брались минимальные значения, соответственно 2, 10, 20 и 200. Из подсчёта исключены все сведения описательного характера, мы не пытались выяснить численность перешедших на польскую сторону или пленённых частей. Когда есть данные о количестве взятых пленных в отдельные дни и совокупные данные за более длительный период времени, в расчёт принимались только последние. На с. 491 указанного выше тома есть не очень понятное сообщение от 1 мая 1920 г. из 2-й польской армии: «До настоящего времени подсчитано количество пленных, в материале в Казатине или пересылаемая через Казатин: 8000 пленных (в том числе 2000 украинцев)…».

Так как украинские сечевые стрелки, одно время служившие в Красной армии, сдались в плен 6-й польской армии, то нельзя с полной уверенностью сказать, что названные 2 тыс. украинцев относятся к их числу. Но не исключена возможность, что они следовали из полосы 6 армии через Казатин для пополнения армии Украинской народной республики (УНР) и попали в сводку. Во избежание двойного счёта, они нами не учитывались.

Полученный в результате проведённого по вышеозначенной методике подсчета итог выглядит ошеломляющим: с 16 февраля 1919 г. по 18 октября 1920 г. Красная армия на польском фронте потеряла пленными не менее 206877 военнослужащих, в том числе не менее 450 командиров (ещё раз напоминаем, что счёт вёлся по минимуму). Основная их часть пришлась на 1920 г.— не менее 177584 человек, на 1919 г.— не менее 29293 человек. Кстати, последняя цифра практически совпадает с данными, которые приводились польскими руководителями в 1919г., что служит ещё одним подтверждением достоверности содержащихся в оперативных сводках сведений о количестве пленных красноармейцев.

Правда, Карпус называет существенно меньшую цифру: 7096 советских военнопленных в ноябре 1919 г., в то время как по нашим подсчётам к 1 декабря 1919 г. в плену было уже не менее 28,5 тыс. красноармейцев. Следует в этом месте обратить внимание на один очень важный нюанс: Карпус говорит об узниках стационарных лагерей, построенных немцами и австрийцами ещё во время Первой мировой войны, а не об общем количестве захваченных пленных. А именно в этом, как представляется, и кроется причина расхождений в подсчетах российских и польских исследователей.

Динамика пленения в 1920 году следующая. С начала января до 24 апреля в плен попало не менее 5 807 красноармейцев. С 25 апреля по 5 июня 1920 г., когда разворачивалось польское наступление на Украине, было пленено не менее 35 374 человек. За период советского контрнаступления с 6 июня по 15 августа 1920 г. в польском плену оказалось не менее 9 677 бойцов и командиров Красной армии.

Потери частей Юго-западного фронта пленными во время стремительного отступления польских войск на Украине были незначительными (не менее 2.640 человек), выше потери Западного фронта, поскольку здесь польские армии оказывали более стойкое и организованное сопротивление.

Основная же часть пленных была захвачена поляками в ходе их контрнаступления с 16 августа по 18 октября 1920 г.— не менее 126.726 человек. И здесь наблюдается значительное расхождение данных Карпуса и оперативных сводок. По мнению Карпуса, во время битвы под Варшавой до 10 сентября 1920 г. было захвачено около 50 тыс. пленных, в то время как согласно сводок их было более 72 тысяч. Вряд ли поспешно отступающие части Красной армии сумели отбить сколько-нибудь значительную часть из них» (1).

Согласно подсчётам начальника управления Министерства обороны Российской Федерации по увековечиванию памяти погибших при защите Отечества А.В.Кирилина, «было пленено приблизительно 216 тысяч, из которых в лагеря попало чуть больше 160 тысяч. То есть ещё до того, как красноармейцы попали в лагеря, они уже по дороге умерщвлялись» (15, с.195). В пользу того, что общее количество узников польских концлагерей превышало 200-тысячный рубеж, говорит и следующее.

Кроме т.н. комбатантов (большевиков и их противников, сражавшихся с оружием в руках) в концлагерях находились:

а). Те, кого З.Карпус именует «беженцы с востока» (14);

б). Родственники бойцов антибольшевистских и националистических формирований, т.к. они, по словам польского профессора, были «интернированы вместе с семьями в лагеря» (14);

в). Большое количество гражданских пленных, заключенных по решению польских административных и военных властей. Основную массу их составляли представители советской власти на территории Украины, Белоруссии и России, которые будучи арестованы по политическим мотивам на оккупированных поляками территориях, вывозились в тюрьмы и концлагеря в глубь Польши.

Кроме того, 21 августа 1920 года командование Северного фронта польской армии издало приказ об аресте и предании суду лиц, сотрудничавших с советскими властями. Всем начальникам гарнизонов предписывалось выявлять «всех жителей, которые во время большевистского нашествия действовали во вред польской армии и государства, поддерживая активную связь с неприятелем, развёртывали агитацию в его пользу, создавая большевистские комитеты и т.д.» (6, 65).

О том, «какими тотальными и внеправовыми были такие «чистки», можно судить по сохранившимся документам. «Настоящим заявляю, что я, Богин… гражданин РСФСР, имея всего 15 лет жизни, был арестован польскими властями (в Минске),— читаем в подлиннике заявления в комиссию по репатриации от 30 мая 1921 года, осевшем в недрах II отдела польского генштаба.— Подозревая меня в принадлежности к подпольной организации… но не имея доказательств, польские власти интернировали меня. Я нахожусь уже 10 месяцев в военной тюрьме, режим которой действует угнетающим образом». Из оставшейся там же открытки мальчика, адресованной сестре Нахаме Богин в Минск, узнаем, что их брат тоже был в варшавской тюрьме, но затем «его вывезли в Краков». В списках интернированных находим также имена сестёр Гайи, Файги и Нахамы Богин» (11).

Арестовывались также лица, в отношении которых имелись «основательные подозрения», но не было достаточно улик. Например, в списке вывезенных из Киева для интернирования в Познань среди советских служащих значится и мальчик, о котором сказано: «Шехтман Матель, еврей, малолетний, схвачен с поличным при расклеивании большевистских воззваний в Киеве, эвакуация польских войск из Киева не позволила схватить его сообщников».

По поводу других 23 человек, направлявшихся в концлагерь, читаем: «Нет доказательств вины этих людей. Но нежелательно оставлять их в Польше на свободе» (11). Все эти люди, вместе с арестованными ранее в 1919 г. и первой половине 1920 года составили огромную массу гражданских пленных (6).

Советская сторона наряду с другими интересующими ее лицами, запрашивала, например, сведения о судьбе Н.Вальковича, арестованного за хранение оружия и высланного для отбытия наказания в Познань. На данный вопрос шеф польской делегации в ПРУВСК полковник Гемпель 6 апреля 1921 г. сообщил, что он обратился по данному вопросу к надлежащим польским властям. Но далее в письме он подчеркнул интересную с точки зрения общего количества военнопленных в Польше деталь, указав, что «ввиду наличности нескольких сотен тысяч российско-украинских пленных, разыскивание отдельных людей встречает большие препятствия и, следовательно, этим объясняется промедление ответа с польской стороны, тем более, что обмен пленных и заложников уже начался, а поэтому вопрос об отыскании Вальковича потерял остроту» (6).

По мнению Н.Райского, ответ шефа Польделегации ПРУВСК важен тем, что в нём говорится о «нескольких сотнях тысяч российско-украинских военнопленных» на территории Польши. Историк полагает, что эта оценка преувеличена, но, в то же время, может оказаться близкой к действительности. Если будут учтены количественно следующие, интернированные к тому времени поляками в концлагеря формирования:

1) полупартизанская Русская народная добровольческая армия (на фронте носила название Народно-добровольческой армии) генерала Станислава Булак-Балаховича и Бориса Савинкова. Численность — от 7-8 до 20 тысяч человек. Состав: 1-я пехотная дивизия смерти (бывшая партизанская дивизия Булак-Балаховича), 2-я пехотная дивизия (4 пехотных полка, 2 артиллеристские батареи и инженерная рота), 3-я пехотная дивизия (4 полка и одна артиллеристская батарея) и кавалерийская дивизия из 4-х полков.

2) отдельная казачья бригада есаула (майора) А.И.Сальникова (два полка с конной батареей — 600 сабель (27 офицеров), 7 пулеметов и 4 орудия); в конце августа у Замостья в боях с 1-й Конной армией бригада потеряла 50% состава.

3) сводная казачья дивизия есаула Вадима Яковлева; сабель-772, пулеметов-38, пушек-4, офицеров-190, казаков-1528, коней-914).

4) 3-я Русская армия генерала Бориса Перемыкина (бывший командующий Талабским полком из псковских рыбаков в Северо-Западной Армии) — 1 сд генерала Бобошко — 2150 штыков, 100 сабель, 32 пулеметов, 12 орудий, 2 сд полковника Палена в стадии формирования, 1 сводная кд генерала Трусова — 620 штыков, 300 сабель, 20 пулеметов. Перечисленные части, а также 5) петлюровская армия Украинской Народной Республики (ок. 15.000 рядовых и офицеров) и 6) т.н. Белорусский партизанский отряд (298 чел.) и после заключения советско-польского перемирия якобы «продолжали воевать против большевиков самостоятельно, пока не были оттеснены на территорию Польши, где были интернированы».

Характерно, что об унизительном и жестоком отношении поляков к этим союзникам по борьбе с большевиками, интернированным в лагерях на польской территории, писал в своём письме от 21 декабря 1920 года главе польского государства Юзефу Пилсудскому и такой непримиримый борец с большевизмом как Борис Савинков. В письме обращалось внимание: «…на бедственное положение офицеров и добровольцев армий генералов Булак-Булаховича и Перемыкина, находящихся в концентрационных лагерях…» (3, с. 458)

Оценки общего количества бойцов этих националистических и антибольшевистских формирований разняться. Уполномоченный российско-украинской делегации К.Лапин в справке от 6.05.1921 г. Приводит две цифры: приблизительно 30.000 – со ссылкой на полковника Лубенского и 57.000 – со ссылкой на данные уполномоченного Центрэвака Аболтина. Руководитель польской военной делегации полковник С.Хемпель в письме председателю российско-украинской военной делегации А.А.Иорданскому от 26.12.1920 года фактически приводит третью цифру – 37.496 интернированных на территорию Польши украинцев, балаховцев и яковлевцев. И это без учёта членов их семей, которые по информации профессора З.Карпуса, также были интернированы вместе с ним в концлагеря (14). Наиболее близкими к действительности представляются данные Е.Аболтина, т.к. в цифрах Лубенского и Хемпеля не отражены также, например, белогвардейцы генерала Н.Бредова*.

В пользу этого, казалось бы, говорят и подсчёты З.Карпуса, согласно которым, около 25 тыс. бойцов националистических и антибольшевистских формирований составляли пленные красноармейцы (14). Однако в данном случае польский исследователь заблуждается либо лукавит с целью уменьшения количества погибших в концлагерях красноармейцев. Исходя из того, что интернированных было «около 30 тыс. человек, в большинстве своём бывших пленных», З.Карпус пишет: «после того как бои на востоке были прекращены (что произошло 18 октября 1920 г.), на территории Польши оставалось около 110 тыс. красноармейцев. Однако величина эта чисто теоретическая, так как примерно четверть попавших в плен (около 25 тыс.) сразу или после короткого пребывания в лагере поддались агитации и вступили в российские, казачьи и украинские отряды, которые воевали совместно с поляками против большевиков».

Между тем, согласно письму С.Хемпеля от 26.12.1920 года, уже к середине декабря того же года, подавляющее большинство бойцов перечисленных польским полковником формирований было (цитирую): «транспортировано в глубь страны в концентрационные лагеря» (3, с. 459). К тому же, по словам самого З.Карпуса, «согласно польско-советскому договору, подписанному в Риге 12 октября 1920 г., формирования эти были разоружены, а солдаты… интернированы вместе с семьями в лагеря» (14)!

Помимо шести вышеперечисленных категорий интернированных бойцов националистических и антибольшевистских формирований, гражданских лиц и пленных красноармейцев, в польских концлагерях находилось ещё две группы российских пленных: солдаты старой русской армии, которые, по окончании Первой мировой войны, пытались вернуться в Россию из немецких и австрийских лагерей для военнопленных, а также интернированные в феврале 1920 года солдаты и офицеры 20-тысячной белогвардейской группировки генерала Бредова, отступившей под натиском красноармейцев из Украины в Польшу.

«…Там их ждали разоружение, концентрационные лагеря с колючей проволокой, скорбные дни и национальное унижение», — позже напишет в своей книге «Поход на Москву (очерки русской смуты)» А.И. Деникин. Положение этих групп также было ужасающим; из-за хищений на кухне, пленные вынуждены были переходить на «подножный корм», которым они «разживались» у местного населения или на соседних огородах; не получали дров для обогрева и приготовления пищи.

Об отношении поляков к первой группе можно составить представление из рассказа научного работника из Минска М.А.Батурицкого: «Хочу рассказать о польских концлагерях то, что я слышал от моего деда, Корсака Константина Адамовича, в Первую мировую войну взводного пулемётного эскадрона 3-го пехотного запасного полка. Их полк в 1917 году стоял в Ораниенбауме, дед нёс караул в Зимнем дворце. Участвовал в Февральской революции. По-видимому, участвовал и в походе на Варшаву в 1920 г., во всяком случае он рассказывал об отступлении по 60 км в сутки, когда он и ещё 11 человек были оставлены в засаде с 6-ю пулемётами под г. Игуменом (ныне райцентр г. Червень Минской обл.), где они уничтожили полк преследовавших их белополяков. После окончания войны в 1920 г. Несвижский район Минской области, где он жил с семьёй в д. Саская Липка, отошёл к Польше. Властями было объявлено о регистрации в д. Малево Несвижского р-на всех, кто служил в «Русской армии» (выражение деда). Он пошёл регистрироваться вместе со своим шурином, Позняком Антоном, который жил в соседней деревне Глебовщина. В Малево их сразу же арестовали и допросили. На допросах спрашивали, не участвовал ли он в «засадке под Игуменом». Если бы дед признался, его бы сразу же расстреляли. Однако его никто не предал и дело окончилось концлагерем. Деда послали в концлагерь под Белосток, где он пробыл до марта 1921 года. В лагере было 1500 человек, в живых осталось только 200. Деда выпустили, потому что он был по паспорту поляк, остальных оставили умирать. Перед выпуском освобождаемым устроили санобработку: раздели в одном бараке, нагишом по снегу прогнали в другой барак, где окатили ледяной водой, и по снегу обратно погнали одеваться. Думаю, что остальные 1300 человек в этом лагере умерли от голода (кормили примерно как в фашистских концлагерях), голода, болезней. Шурину, Антону Позняку, который по паспорту был русский, пришлось тяжелее. Он попал в концлагерь в Брестской области, и пробыл там на два года дольше. После возвращения два года лежал пластом в постели, не мог подняться… Так что в концлагерях, которые устроили белополяки, были не только военнопленные красноармейцы, но и просто служившие в российской армии (кстати, насколько мне известно, эти концлагеря были первыми в Европе). И отпускали из них преимущественно поляков, что носит черты геноцида по отношению ко всем остальным национальностям» (16).

Вторая крупная партия интернированных — армия генерала Бредова — также находилась в отчаянном положении. Оно усугублялось тем, что к сторонникам единой и неделимой России ненависть со стороны поляков была ещё сильнее, чем к пленным большевикам. Офицеры и солдаты белой армии воспринимались как «вековые угнетатели польского народа».

Руководство белой армии оказывало этим пленным некоторую финансовую поддержку, что несколько облегчало их положение. Однако существенная помощь со стороны западных государств польскими властями блокировалась. Как вспоминал Циммерман, адъютант Бредова, «один из полковников, заведовавший лагерями, в резкой форме спросил меня: понимаю ли я, что я нахожусь в пределах польского государства и что обращения к иностранным военным миссиям совершенно неуместны и могут иметь лишь отрицательные последствия… В военном министерстве сидели почти исключительно «пилсудчики», относившиеся к нам с нескрываемой злобой. Они ненавидели старую Россию, а в нас видели остатки этой России… Военное министерство систематически давало в газеты, особенно в левую прессу, ложные сведения о наших частях, а затем, под предлогом «общественного мнения», то же самое министерство принимало меры репрессий по отношению к своим беззащитным жертвам…».

«Союзников»-белогвардейцев почти не кормили. Лагерная охрана грабила интернированных, сплошь и рядом жестоко избивала их. Белоэмигрант Роман Гуль в своей книге «Жизнь на фукса» описывал белогвардейцев в польских концлагерях следующим образом: «Большая площадь земли обнесена колючей проволокой и решёткой. За решёткой стоят большие дощатые бараки: в них живут люди. А вне решетки — поле белых крестов. Ибо христианин на могиле христианина ставит крест».

В начале 1921 года, фактически сразу же после того как стало ясно, что белое дело в России потерпело поражение, положение интернированных противников большевизма резко изменилось в ещё худшую сторону.

В одной из листовок лагеря Стжалково от января 1921 года читаем: «Офицеры и солдаты брошены в красноармейские лагеря и первоначально лёгкие условия интернирования заменены крайне тяжёлыми, чтобы привести армию к послушанию. У них отобраны все вещи вплоть до обручальных колец. Условия жизни — в землянках, в сырости и холоде, недоедание. Командный состав либо отрешён, либо в тюрьме. Русское дипломатическое представительство бессильно и неавторитетно…» (17, с.56).

Выводы

В совокупности с интернированными, в польском плену и концлагерях оказалось около 200 тысяч красноармейцев, гражданских лиц, белогвардейцев, бойцов антибольшевистских и националистических (украинских и белорусских) формирований. Более 110 тысяч красноармейцев и свыше 50 тысяч их противников и т.н. нонкомбатантов (гражданских лиц) после взятия в плен, попали в польские концентрационные лагеря.

---

Ссылки

1) Матвеев Г.Ф. О численности пленных красноармейцев во время польско-советской войны 1919—1920 годов // Вопросы истории. 2001. № 9. С. 120-126.

2) Матвеев Г.Ф. Еще раз о численности красноармейцев в польском плену в 1919—1922 годах // Новая и новейшая история. 2006. № 3. С. 47-56.

3) Красноармейцы в польском плену в 1919-1922 гг. Сб. документов и материалов. Москва — Санкт-Петербург, «Летний сад», 2004. — 912 с.

4) Филимошин М.В. «Десятками стрелял людей только за то, что… выглядели как большевики» // Военно-исторический журнал. 2001. № 2. С. 43-48.

5) Иванов Ю.В., Филимошин М.В. Все пленные были парализованы ужасами // Военно-исторический журнал, 1995, № 5. С. 65-68.

6) Райский Н.С. Польско-советская война 1919-1920 годов и судьба военнопленных, интернированных, заложников и беженцев; РАН, Ин-т русской истории в сотруд. с ун-том им. Меллена. Москва 1999. — 91 с.

7) Хрусталёв М. Поляки обрекли русских на мучительную смерть // www.km.ru

8) Колпаков А. На личном фронте. Польская Катынь для 90 тыс. русских // Московский комсомолец. 27.01.1999.

9) Михутина И.В. Польско-советская война 1919-1920 гг. М., 1994.

10) Михутина И.В. Так была ли «ошибка"»? Полемика с Владимиром Дайнесом («НГ», 03.11.2000), со Збигневом Карпусом ("НГ", 19.10.2000) // Независимая газета. 13 января 2001 г.

11) Михутина И.В. Так сколько же советских военнопленных погибло в Польше в 1919—1921 гг.? // Новая и новейшая история. 1995. № 3. С. 64-69.

12) Симонова Т.М. Поле белых крестов. Русские военнопленные в польском плену // Родина. 2001. № 4. С. 52-59.

13) Тайны катынской трагедии // Материалы круглого стола, проведенного в Государственной думе Федерального Собрания Российской Федерации, 19.04.2010.

14) Карпус З. Пленные забытой войны // Независимая газета, 19.10.2000.

15) Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М.: Политиздат, 1963.

16) Правда о Катыни (интернет-ресурс) // katyn.ru

17) Симонова Т.М. Поле белых крестов. Русские военнопленные в польском плену // Родина. 2001. № 4. С. 52-59.

Документы

ИЗ ПИСЕМ ИНТЕРНИРОВАННЫХ БЕЛОГВАРДЕЙЦЕВ, ПУБЛИКОВАВШИХСЯ В ЭМИГРАНТСКИХ ГАЗЕТАХ В 1920-1923 ГОДЫ 

Письмо Д. В., лагерь Тухоли, 2 декабря 1921 года

Медленно угасает человеческая жизнь в казематах Тухоля. Душные, тёмные, сырые, холодные, с огромными щелями в потолках, в окнах, в дверях, признанные комиссией непригодными для проживания в них человека, казематы эти наполнены «бывшими людьми», героями Великой европейской войны, бесстрашными воинами Великой гражданской русской бойни и вот они, как огромные чёрные тараканы, кишат в казематах, шуршат на голых нарах, ссорятся, проклинают судьбу.

Каждый день я вижу их, замкнутых, молчаливых, со страждущими ликами, отражающими ту горькую неправду, которая выпала на долю невинных мучеников поруганной России. Вижу, как оборванные, полубосые прыгают они, «"возбуждая смех у иных» (т.е. у охраны) в обширных лагерных постройках, прозябших до костей от злобных порывов приморского ветра, скрываются в подземелья, не находят там ни покоя, ни света, ни тепла. А ведь это те, кто напрягали все силы, чтобы воскресить страдалицу Родину. Это те, кто, рискуя жизнью и веруя в будущее России, три года своей кровью спасал и культуру Запада от страшного удушья и яда коммунизма.

Они дали возможность Европе жить «усладой жизни безмятежной». Ныне эти борцы в казематах лишены солнечного света. Но другой свет, тихий, святой свет мерцает, как далёкая звезда, в сердце каждого из них. Это свет надежды увидеть родную страну и победу над красной каторгой.

Не одни воины мучаются в этом аду. Женщины, бежавшие с ними от безумства красных, рождённые в болезнях дети, не научившиеся познавать ни добро, ни зло, выпивают до дна ту же горькую чашу дикого возмездия и в невыплаканных слезах жалуются на отчаяние, но не людям, нет! Ему жалуются, пред Ним падают ниц, показывая сине-красными от стужи руками на завёрнутых в ворох тряпок безгрешных малюток. Не о жизни младенцев просят матери, ведь они не знают жизнь, а о гибели ангельских душ, о смерти детей молятся матери. Медленно угасает жизнь человеческая в Тухоли!

ПРОТОКОЛ

По поручению полномочного представителя РСФСР в Литве мною допрошен 3 декабря 1920 года бежавший из польского плена красноармеец 24-й саперной роты 24-й бригады 8-й дивизии Валуев Василий Васильевич, который показал следующее:

18 августа мы, около 1.000 человек, попали в плен под г. Новоминском. После взятия нас в плен мы были расстроены по взводам. Из нашего состава выбрали коммунистов, командный состав, комиссаров и евреев, причем тут же на глазах всех красноармейцев один комиссар — еврей (фамилии и части не знаю) — был избит и потом тут же расстрелян.

У нас отобрали обмундирование, кто сразу не исполнял приказания легионеров, тот был избит до смерти, когда падал без чувств, тогда легионеры силой стаскивали у побитых красноармейцев сапоги и обмундирование. После мы были отправлены в лагерь Тухоль. Там лежали раненые, не перевязанные по целым неделям, на их ранах завелись черви. Много раненых умирало, каждый день хоронили по 30-35 человек. Раненые лежали в холодных бараках без пищи и медицинской помощи. Все пленные были парализованы ужасами, творившимися в лагере Тухоль. По лагерю искали коммунистов, которых отправляли неизвестно куда. Между ними были Стреганов, командир 3-го взвода 24-й саперной роты, Романов, инструктор той же роты, и много других, фамилий которых не знаю.

В сентябре приехал в лагерь Тухоль один офицер Балаховича (фамилии не знаю), который вербовал в армию Балаховича. Во избежание ужасов, творившихся в лагере Тухоль, записалось и уехало в армию Балаховича около 4000 красноармейцев, которые по прибытии на красный фронт собирались переходить к своим. Вышеизложенное со своих слов подтверждаю.

Опрос производил Валуев, Ковно, 4 декабря 1920 года РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 198. Л. 40-41